Фото: LookByMedia
Понятия «нормализация» и «деполитизация» особенно остро вошли в публичный дискурс в последний год, но часто обсуждаются без достаточного прояснения того, что именно эти понятия означают и какие политические последствия за собой влекут. На этом фоне тема «нормализации» становится особенно острой. Дискуссия о том, что значат сигналы возможного сближения беларусского режима с внешними акторами, и что делать с сохраняющейся системой насилия прошла в рамках проекта «Пятая республика».
В дискуссии принимали участие:
Ольга Лойко — журналист, бывшая политзаключённая
Наста Лойка — правозащитница, бывшая политзаключённая
Наталья Дулина — бывшая политзаключенная
Витис Юрконис — политолог (Литва), исследователь
Наталья Дулина: Я не вижу противоречия между тем, что меня депортировали, и моей радикальной критикой этого процесса. Хорошо быть на свободе. Но вопрос в цене. Мой срок был небольшим, и мне было психологически легче, чем тем, кто получил десять или двенадцать лет. Но я была против досрочного освобождения изначально, потому что для меня это — откат назад.
Норма в лингвистическом смысле — не то, что хорошо, а то, что установилось, что принимает большинство. Нормализация означает возвращение к тому, что уже было. Но к чему именно? С 1996 года всем понятно, что это за режим.
Гуманитарный трек — бездонная бочка. Освобождение тех, кто сидит сейчас, не означает его конца: когда все выйдут и репрессии прекратятся, встанут вопросы о выборах, об ответственности, о том, кто остаётся у власти. Лукашенко никогда не пойдёт на реальное переосмысление. Это прямая угроза его собственной жизни и свободе. Международный суд рассматривает его дело.
Ольга Лойко: Нормализация войны — это то, чего не должно быть никогда. Соучастие Беларуси в российской агрессии не может считаться нормой, вынужденной позицией или чем-то подобным. В любой дорожной карте нормализации (а нормализацию я пока вижу не как процесс, а как предложение, как возможность) это должно быть ключевым условием. Поэтому для меня сейчас никакой нормализации нет. Есть гуманитарный трек и есть мелкий торг. Например, вопросы об отношениях с МОК, которые меня очень беспокоили.
Моя позиция всегда была такой: все уступки, которые будут происходить, должны сопровождаться выходом политзаключённых – это непременное условие. Это не нормализация, это послабления режиму, который довольно ловко их выторговывал. То, что это сопровождается выходом людей, — важно, потому что был риск, что всё начнётся без этого.
Мы готовы претерпеть очередные обыски у родственников уехавших, если выбор стоит между нами и теми, кто в колонии. На этой неделе у всех коллег были обыски. Мы об этом молчать не будем, но приоритет понятен.
Наста Лойка: Начну с того, что я очень давно не чувствую собственной субъектности, у меня нет ощущения, что я могу реально влиять на процессы. Поэтому я исхожу из того, что мы можем теоретизировать про что угодно, но вероятность того, что именно это и произойдёт, невысока: есть очень большой пакет чужих политических интересов.
Когда я полгода провела в ПКТ и 23 января 2026 года вышла, впервые появилась возможность поговорить с другими осуждёнными. Мне с радостью и воодушевлением рассказывали про «партии освобождённых», а параллельно – про то, какие санкции за это отменили. Я была рада освобождению, но немного обидно было, что я сидела в ПКТ, а за это время столько санкций отменили… Первая реакция была такая. Потом, конечно, стала соотносить: да, я понимаю, это та цена, которую сейчас пробуют за это платить.
К вопросу о политзаключённых я могу подходить только как к вопросу о необходимости экстренной помощи. Многие сидят уже больше пяти лет. А с пяти лет начинаются необратимые физические и психические процессы. Я сходу могу назвать десять женщин-политзаключённых, за которых очень переживаю.
Мы уже видели, как это бывает: любые договорённости были, по сути, принятием субъектности тех властей, которые есть, с очень ограниченным форматом участия гражданского общества. Опыт показывает: даже если в какой-то момент нас куда-то приглашают и что-то спрашивают, назавтра нас могут посадить или вывезти.
Витис Юрконис: Меня поражает этот имидж «ожесточения всего» (ужесточение давления), он довольно ложный. И это тоже про то, что, когда мы говорим о нормализации, надо говорить о том, каковы ожидания и какова действительность.
Как сказала Ольга, по сути, нет никаких предложений о нормализации.
Нормализация без каких-либо условий — это нормализация террора, а это и есть то, что на данный момент происходит в Беларуси.
Даже признаки освобождения людей, которому мы рады, не меняют того, что задерживаются новые — плюс огромный пласт людей с этикетками «экстремистов», которых терроризируют, в том числе вообще не по политике. Поэтому само употребление слова «нормальность» уже создаёт когнитивный диссонанс. И некоторые из тех, кто понимает, что репрессии продолжаются, тем не менее каким-то образом эту часть замалчивают. Тут возникает вопрос: ты субъект или объект?
Я очень сочувствую людям, которые были политическими заключёнными. Жизнь в эмиграции очень сложная: они не видят родных, не могут навестить могилы родственников. Об этом я могу говорить со всей чувствительностью: это ненормально.
Нормализация для меня — это когда люди могут и хотят возвращаться домой. Между сегодняшним статус-кво (террором) и тем моментом (люди возвращаются) — весь спектр того, о чём мы говорим. Первым делом для нормализации нужно было бы вернуть консульские услуги, это вообще ничего не стоит. Пока этого нет.
Проблема в том, что ни у Брюсселя, ни у Вашингтона не было чёткого перечня того, чего мы хотим. Была довольно узкая, хотя и важная цель: освобождение людей. Но чтобы остановить эту спираль террора, должны быть условия и требования. Мы попадаем в бесконечный торг, потому что ресурс задержания и ареста людей у режима безграничен, а наш санкционный ресурс — конечен.
Я преподаю теорию переговоров и думаю, что переговариваться иногда надо, даже с теми, с кем трудно. Но делать это надо правильно. Беларусский режим должен начать показывать свои карты. А тогда уже вопрос: как на это будут реагировать? И в первую очередь – не Берлин, Брюссель или Вашингтон, а беларусский народ.
Фото: LookByMedia
Наталья Дулина: Мы пока играли на поле противника: думали, что будет делать режим. Но у меня возникает вопрос: а что такое нормализация с точки зрения нашего собственного поведения? Мы опасны для режима, именно поэтому мы здесь. Несмотря на отсутствие видимого эффекта, мы опасны априори. Что будет, когда мы вернёмся? Сможем ли мы открыто говорить или должны будем закрыть рот, не спорить с режимом, а если спорить, то в очень постановочных формах? Лично я к этому не готова. Для чего всё это было, если через шесть лет мы принимаем то, что есть?
Те, кто вышли в последнем треке и остались в Беларуси, вышли в тюрьму, только более просторную. Это большой концлагерь: большая территория, где происходит всё то же, что и в тюрьме.
По поводу переговоров с дьяволом: переговариваться можно, договариваться — нельзя. Дьявол всё равно обманет. Уж кому это известно, как не нам. 2015-й, 2010–2011 годы: чем всё заканчивалось? Нас обманывали.
И нельзя забывать о России. Как бы ни пыжился Лукашенко, он на поводке. Путин может потянуть этот поводок в любой момент, что бы нам ни пообещал Лукашенко. Я работала переводчицей с итальянскими бизнесменами в девяностых, и уже тогда было совершенно очевидно: нет смысла работать на этом рынке, потому что завтра придёт государство и все отнимет. Итальянцы уходили. Это было настолько прозрачно.
Ольга Лойко: Маленькая, но важная ремарка: нужно понимать, что сам Лукашенко понимает под нормализацией. Он однажды наехал на Семена Шапиро, сказав, что тот должен был «нормализовать» Зиссера, то есть, грубо говоря, заткнуть его медиапортал Tut.by.
Лукашенко не говорит о нормальности, он говорит о том, что все должны соответствовать тому, что он лично назовёт нормой. Ни о какой общей норме речи не идёт.
Теперь про сделки с дьяволом. Возможны абсолютно любые сделки, с кем угодно. Очень важно их правильно формализовать: договориться и заставить вторую сторону выполнить условия. Сила Лукашенко всегда была в том, что он условия не выполнял, недовыполнял, недоделывал. Свои обещания Путину он тоже не выполнял: сколько Беларусь должна была перечислять пошлин в российский бюджет — не перечисляла никогда.
Задача – формализовать так, чтобы сделка превращалась в тыкву, если та сторона не выполнит условия: и твои гарантии превращаются в тыкву, и сам ты тоже. Не нужно демонизировать Лукашенко: «Он дьявол, фу, не разговариваем». Он держит людей в заложниках, а мы гуманисты. В колониях и тюрьмах – наши друзья, коллеги, близкие. Отдать страну Путину мы тоже не готовы.
Президент Литвы Гитанас Науседа говорит очень простые слова: «Чувак, мы с тобой поговорим, если четыре недели ты не делаешь конкретных вещей, вот очень короткий список». Не «стань хорошим», не «поменяй силовиков» — конкретный список, конкретный срок. Потому что это проблема, которую все родители с трёхлетками решают: установление границ. Если граница не установлена, педагогика не работает.
Я очень надеюсь, что в этот раз будет чётко прописано, во что превратятся все послабления, если условия не будут выполнены.
Витис Юрконим: Я ссылался на книгу о переговорах с дьяволом, там есть позиция Черчилля и позиция Манделы. Черчилль: нет, с Гитлером не будем вести переговоры. Мандела: несмотря на то, что это человек с руками в крови, — всё равно надо идти на переговоры. Красные линии — это тоже про то, как ты сам себя воспринимаешь. Переговариваться — значит изменять принципам? Не обязательно. Но это требует понимания, что ты делаешь и зачем.
Проблема в том, что переговоров не произошло или они случаются так, как случаются, потому что та сторона – прежде Брюссель, теперь Вашингтон – плохо подготовилась. Не было чёткого перечня требований, что именно должна означать нормализация.
Если нормализация произойдет тогда, когда сами беларуски и беларусы, а не Брюссель, начнут принимать решения, то именно этого режим и боится. Режим не верит своим людям, хотя презентирует всё как «в интересах народа». Как только появится нормализация и люди будут свободны выбирать свой путь, никакой легитимизации у режима не будет.
Если бы я был советником той стороны, я бы говорил: нужно переструктурировать всё, придумать экзит-план для тех, у кого руки в крови. Но они, по-видимому, в это не верят.
Самое пугающее — аргумент «а что Россия». Как только всё списывается на это, никакой субъектности нет, никто не хочет раздражать Путина.
Есть пример Армении и, как мы видим, после 2020 года в принципе это не исключено. Но этот аргумент настолько укоренён, что иногда парализует любые действия. И это отдельный большой разговор – не только сегодня здесь, но и в экспертном сообществе.
Поэтому эта цепочка нарушается, как мне кажется, в точке перехода от нормализации к легитимизации. Если исполнить всё до этой точки, вопрос все равно остаётся открытым.
Фото: LookByMedia
Наста Лойко: Даже первый контакт — это уже в какой-то форме легитимация режима: «Вы де-факто ответственны за эти процессы, мы к вам обращаемся». Мы её не избежим — это неприятно, но, если мы хотим на что-то влиять прямо сейчас, с этим придётся смириться.
Самый оптимистичный рисунок на ближайшую перспективу: в результате переговоров останавливаются новые задержания, освобождаются политзаключённые по уже сформулированному гуманитарному списку, за это отменяется пакет американских санкций. Потом в эту игру, может быть, включаются европейские дипломаты, там большой пакет санкций и конкретные условия для переходных процессов. Беларусские власти должны помнить: в 2020 году были огромные пакеты в самых разных областях. Они понимают, что они потеряли.
Основные сдерживающие факторы – Россия и силовики: одни говорят «танки введём», другие «мы так работать не будем», а вся власть держится на них. Мы оглядываемся на Россию всегда, потому что боимся войны. У нас есть очень плохие примеры в регионе. Это внешняя угроза, которую мы вынуждены учитывать. Это не значит, что мы от неё полностью зависимы, но это то, что стоит принять и понять.
С беларусскими властями работает только один формат — игра от американского представительства. Сейчас это делается очень тонко: водочная дипломатия, подружиться, посмеяться, потом дать публичное интервью. Это им нравится, они в это умеют играть. Конкретный бизнес-подход — «вот условия, вот результат» — не работает. К сожалению, у кого лучше получается подыграть, у того и результаты лучше.
Я однажды спросила себя: что должно произойти в Беларуси, чтобы я туда вернулась? Список получился очень большой и странный. Мои условия — правозащитный пакет: смертная казнь, административный арест как явление, ЦИП, «Окрестина» — я хотела бы, чтобы этого не было. Это было бы уже системными изменениями. Когда мы достигнем этой точки, она будет означать другую политическую инфраструктуру.
Видно, что внутри беларусской элиты идут игры: Всебелорусское народное собрание, смещение фокуса решений, новый статус президента. Очевидно, есть силы, которые хотят в какой-то момент произвести замену первого лица, это может быть казахстанский сценарий или какой-то другой. И тогда они будут говорить: «Смотрите, мы готовы обнулиться, только не напоминайте нам о том, что было, мы будем и дальше существовать». То есть с их стороны — признание, деньги, но никаких судебных процессов и публичных клятв. Ситуация обнуления: «Давайте забудем, только в серую зону не тыкайте». Вот только так я могу представить ближайшую перспективу.
Полностью текст дискуссии можно почитать здесь: Нормализация без каких-либо условий — это нормализация террора
