Фото: TEDxUlicaMinska / Volha Shukaila
Может ли пропаганда в образовании испортить целое поколение? Как ИИ портит школьников? И почему таким живучим оказался миф про «самое лучшее в мире советское образование»? Про возможности и вызовы для современного образования рассказала в эфире «Еврорадио», проводящего совместно с Банком Идей цикл передач о том, какой будет Беларусь в 2030 году, соучредительница образовательных проектов, спикер-коуч проектов TEDxUlicaMińska, TEDxMinsk, консультантка по вопросам деловых коммуникаций Валентина Чекан.
Этот миф тяжёл, очень объёмен и он натыкается на эмоциональное и рациональное. Потому что когда мы говорим «советское образование», кто-то из нас говорит: «Боже, у меня были такие прекрасные учителя! Мне было так хорошо! У меня была чудесная школа и вообще всё сложилось». Кто-то утыкается в то, что школа делала всё правильно. Ведь система работала безотказно. Да, были какие-то перекосы на местах. Но в целом задачи выполнялись. И это очень живучие мифы.
В образовании всегда что-то искали. Но каждый раз искали возможность что-то изменить, ничего не меняя глобально. С момента Прусской империи детей учили этим затылочно-палочным методом, когда все смотрим друг другу в затылок и на учителя, все сидим одинаково за партами и пользуемся доской. Ничего не меняется в этой внешней рамке. Мы привыкли так, оно уже пару веков так. И можно было бы это оправдать, если бы мы не менялись экономически, социально. Если бы не появлялись новые запросы, в том числе технологические. И теперь не работает то, что раньше работало.
Советская школа закрывала вопросы в первую очередь массового образования. Это нужно было после революции: всех срочно научить и поставить к станку. Причем научить разбираться не только в базовой грамоте, а ещё получить инженерные навыки, чтобы закрывать вопросы индустриализации. И всё работало. Были регламентированные цели у общества. А регламентированная экономика требовала ровно такого же ученика или выпускника.
Теперь мы видим: общество обладает целым веером запросов, новых запросов. Технологии во всех странах распределены, размазаны неодинаковым слоем. И запроса на одинаковость нет. И поэтому утверждение о том, что условная советская школа или прусская кабинетная система — до сих пор нужны, вызывает большие сомнения.
В беларуской системе образования школа не даёт выбора предметов. Нет никаких вариативностей в старших классах. То, что у нас где-то где-то есть биохимические или физико-математические классы, нельзя называть выбором предметов и вариативностью.
Есть и другие системы образования, где эта вариативность заходит очень рано в школу. И мы удивляемся, почему, например, в той же Польше или в США нет допобразования как отдельного трека. Только в очень узких случаях — балетная школа, музыкальная школа, спортивная школа.
А у нас формируется перекос в сторону допобразования — это всегда бывает, когда образование не соответствует запросам общества, не предусматривает всех хотелок родительских, детских и социальных. В 2017-м году в IT Princess Academy я встречалась с родителями, которые мне говорили: «Так, Валентина, вы у нас девятый кружок, помогите мне вписать вас в расписание». И у меня, как у родителя, как у учителя всегда вопрос: «А зачем?»
И еще важно разделять. Есть время, когда ребёнок пробует себя в чём-то. На вкус и цвет все фломастеры разные, и я за то, чтобы он пробовал себя до определенного возраста, сколько душе угодно. Выбор — это очень важно. Малыши должны пробовать. Младшие подростки должны перебирать кружки, пока им не надоест.
Если мы говорим про средний подростковый возраст и старший, то там, конечно, хорошо бы зауживаться или как-то сегментироваться. Когда ты почувствовал, перебрал всю коробку этих фломастеров, ты понимаешь, чем бы хотел заниматься. И если школа ничего не может предложить, если нет никакой вариативности в государственных программах, тогда будет уход в допообразование.
Для многих профессий в базовом их понимании хватает годичного курса. Плотного, насыщенного годичного курса.
Хотя не хочется обесценивать длинные треки, потому что в каких-то сферах они суперважны. Я бы очень хотела, чтобы в Беларуси были, к примеру, философские школы. Потому что это важная штука для мышления.
Говоря про дообпразования взрослых, можно привести опыт полицеальной школы (учебное заведение для взрослых в Польше, где можно быстро освоить востребованную профессию). Это абсолютно классный инструмент быстрой переквалификации и получение профессии — начиная от младшего медперсонала и массажистов, заканчивая флористами.
Когда в экономике идёт пертурбация, а они периодически происходят, то людям очень важно знать, что у них есть инструмент быстрой адаптации. И государству суперважно иметь такой инструмент, который можно людям предложить и дальше их выпустить в предпринимательский трек или наполнить какую-то отрасль экономики сварщиками, плиточниками, электриками. И сделать это быстро, не ожидая, пока будущий плиточник закончит свои 3 года профтехучилища.
Когда страна, в том числе Беларусь, переживает какие-то взлёты и падения на рынке труда, это может быть прекрасным инструментом быстрой адаптации.
Говоря про soft skills, я опять начну со своей любимой темы среднего образования. Soft skills — это навыки, которые ты получаешь, прежде всего, снимая кальку с окружающих людей. Так получает их ребёнок. Он сначала чувствует, как вообще устроена эта коммуникация, какие люди инструменты используют. А потом он включается сам в больший и больший контакт, в большее количество коммуникаций.
Я очень часто слышу: боже, а почему мы такие? Почему соседи наши могут о себе говорить и могут себя презентовать, и им ничего не жмёт? У нас аж мову занимает. Есть такой метод воспитания, со всеми работает, — позитивное поощрение. Ты что-то делаешь. И если первая реакция на тебя: «Вау! Круто! Классно», то, скорее всего, ты будешь пробовать это делать второй раз. На уровне ребёнка достаточно принятия в семье. И мы точно понимаем, что если люди получили эту прививку поддержки от семьи, то им и дальше есть на что опираться, есть с чем соотноситься.
Если бы школа давала позитивное поощрение на любое проявление командной работы, смелости высказывания, смелости задать вопрос, отстаивать свою точку зрения. Если бы школа давала то, что по-польски называется wsparte — поддержку, подкрепленость, нам бы тоже, может, все эти курсы по нетворкингу и самопрезентации были бы не нужны. Этот опыт получен, поддержан. Он встроен в твою картину мира, и тебе с этим удобно.
Если мы затыкаем рот, если мы глушим на корню любою любое иное мнение, если мы говорим о том, что там вот взрослый говорит: «Рот закрыли» «Какие вопросы? Да для дураков вот я тебе сейчас ещё раз объясню». Вот эти паттерны, которые мы слышим. И все наши soft skills обрезаются портновскими ножницами.
Если это менять, то мы получаем других людей. Мы получаем людей, которые готовы коммуницировать, которые готовы заявлять о себе. И это не про амбиции, мне кажется. Я всё больше и больше убеждаюсь, что эта смелость говорить, она в том числе про ответственность.
Это не только амбиции сказать: «Я — эксперт/экспертка». Это «Я за свои слова отвечаю. Я готова нести публичную ответственность за сказанное».
Потому что отмолчаться легко и просто. Сделать вид, что я — не я, экспертность — не моя, тоже очень просто. И тебе, конечно же, ничего не прилетит. И, конечно же, ты будешь в безопасности. Но, чёрт побери, ответственность, которая замешана на экспертизе, приводит к правильным решениям.
Кроме того, чтобы учиться говорить, мы учимся слушать другое мнение. Формируем навык учитывать его, отделять от своего собственного, спорить с аргументами, а не с человеком.
Это классный навык, и это даёт возможность видеть многообразие возможных решений.
Человеку важно получение обратной связи на твои слова. Многие говорят с голосами о своей голове и никогда не слышат обратной связи. Что вообще думают люди про это? Вот этот миф про слова Петра Первого — «дабы дурость каждого очевидна была». Так не только про дурость можно сказать. Может быть, и умность тоже очевидна может быть.
Коммуникации не живут без обратной связи. Ты выходишь к людям, что-то говоришь, и тебе либо в панамку напихали, либо сказали: «Геройский герой! Героиня! Молодец! Мы прямо за тебя». Это очень важно, потому что когда люди не получают этой обратной связи, они не могут встроить свою картинку мира в картинку мира другого человека. Опыт публичного говорения и получения обратной связи немножко тебя с реальностью приземляет. И ты начинаешь адекватнее оценивать, что вообще нужно людям.
У подростков есть свои задачи, и им точно нужно научиться рефлексировать. Это для них суперважная задача. Подростков я бы учила разбираться с самим собой и прослеживать все динамические изменения. Вот эта внутренняя кардиограмма: «А что со мной сейчас?» Всё время рефлексировать по поводу того, что со мной происходит, как я думаю, какой я человек, каким я хочу быть. Опыт рефлексии, если он получен в подростковом возрасте, потом неизбежно остается при тебе. Эти голоса в голове ты никогда не заткнёшь.
Привычка рефлексировать — суперважная. Она связана с эмпатией, она связана потом с любопытством к людям. Это очень важный навык для скрепления человеческих сообществ.
А если говорить про важнейшие навыки взрослых, то, если мы закрыли навык рефлексии, то очень важно умение быть неправым. То есть уметь перемещать себя в когорту неправых и вообще допускать мысль, что ты можешь быть не прав.
У нас отягощённое прошлое, нам сложно это дается, сказать себе: «О’кей, я очень хочу быть правым, у меня, наверное, есть для этого и экспертность, и свои аргументы. Но что будет, если я все-таки ошибаюсь?»
Думаю, мы все с годами прямо биологически скатываемся в это состояние. Я прав. По-любому прав. Так что умение признавать, что не прав, надо просто прокачивать, как мышцы.
Мы знаем исследования после Второй мировой войны, что больше всего на территории Германии имплементировались в идеологию дети до 10 лет. И что бы потом не происходило, они продолжали быть носителями той идеологии, которая не победила. И это очень, очень глубокая имплементация.
Старшие дети могут пройти идеологизацию в школе легче. У них есть критичность к миру, недоверие к взрослым, они могут обесценивать попытки взрослых влиять на их картину мира. Они могут переходить из одного лагеря в другой.
Если идеологическая накачка продолжается долго, ничего не меняется, то пропадает целый пласт поколенческий. Но, по моему опыту, что чтобы ребёнок, условно, — пятиклассник, сменил парадигму мышления, стал по-другому смотреть на мир, нужно 4-5 месяцев новых условий. Меня это всегда очень обнадёживало.
Когда ты видишь ребёнка в сентябре, и он такой тревожный, недоверчивый, у него ноль доверия… А если нет доверия, невозможно учиться. Это надо понимать. Нет доверия, нет безопасности — ничего в голову не положишь. И вот ты помещаешь ребёнка в другие условия, пусть даже в рамках школы. И тогда нам нужно 4-5 месяцев, чтобы ребёнка отпустило, чтобы он стал доверять взрослым, чтобы он понял, как всё устроено, и поверил в справедливость мира.
Есть сейчас новая этика, новое отношение к детям. Более бережное, более этичное, более уважительное. Но это не должно отменять высокого академического стандарта. То есть я люблю детей, я с большим уважением к ним отношусь, но при этом планка моих требований всё равно остаётся на уровне: «Ну-ка, давай-ка, ну-ка, тянемся выше». Не отменяет одно другого.
И это, мне кажется, в каких то образовательных системах немножко распалось на две части. Мы очень уважительно относимся к ребёнку, очень бережны к его границам, и вдруг почему-то снижаем академический стандарт. Как будто бы понятная ловушка: я не могу на тебя давить, уважая твои границы. И какими шариками-фонариками тебя загнать в математику, в длинное чтение или анализ?
На самом деле, у детей всегда действует одно и то же. Ролевая модель. То есть должен быть апантаны взрослый рядом. Такой, знаете, сумасшедший учёный, с которым рядом быть офигенно классно. Увлеченный взрослый в своей науке, в своей области.
Вы все помните учителей, у которых немножко слюна брызгала, когда они говорили про свой предмет. И вы любили историю, потому что у вас был вот такой сумасшедший историк. Вы обожали географию, потому что там ваша учительница географии собаку на этом съела и вам принесла.
Ролевая модель для ребёнка. Вы можете не делать ничего, можете заниматься своими делами, вообще даже немножко закрыть дверь и оставить ему маленькую щёлочку. И ваш ребёнок будет химические реакции определять по запаху. Детям много не надо. Им нужен включённый взрослый, у которого есть высокий стандарт, который в своё ремесло погружён.
Поэтому мы сначала даём ребенку много пробовать и делать в начальной школе, а потом пятиклашки могут прилепляться к таким центрам притяжения. Таких приоритетов может быть несколько. А остальные должны отвалиться за ненадобностью. Стандарт может быть и не очень высокий. Из моего педагогического опыта я знаю, что умная школа и умный педколлектив всегда немножко это балансирует. И знает, что у Кирилла тройка по-русскому, но он идёт на физмат, в политех. Так что давайте мы что-нибудь с русским ему сделаем, чтобы не ломать ему судьбу поступления. Всегда есть варианты. И школьная программа настолько простая, настолько базовая, настолько рассчитанная на очень средних учеников, что решить проблему несложно. Конечно, если задача у нас — выпустить реализованного, счастливого выпускника, который точно знает, что он делает в следующий день после школы.
Когда ИИшка только появилась, я обнаружила себя как ученица в очень интересной истории. У ИИ нет того инструмента, который учитель обычно использовал по отношению к ко
мне. Вина и стыд. Это очень привычные инструменты. Мы можем их не замечать, но они очень эффективны к нам. Сказали тебе: «А чего это ты пришла неподготовленная?» И ты в следующий раз хоть половину, но сделаешь. Это сильный инструмент для нас, чтобы включиться в обучение.
ИИ не использует вину и стыд в качестве мотиватора.
И я перенесла этот свой инсайт на ребёнка и подумала: «Божечки, это же вся школа теперь развалится». Потому что ИИ точно терпеливее, дотошнее, эмоционально теплее всегда. Мы не говорим, что учителя не могут быть терпеливыми, дотошными, эмоционально тёплыми, но наш ресурс конечен. Я могу 6 часов быть доброй, терпеливой и тёплой. Но через 6 часов — всё, меня просто нет. Я в домике.
ИИ — это бесконечный ресурс того, зачем мы приходим за обучением к другому человеку. Терпение, эмпатия и многократные объяснение. С рисунками, картинками, схемами. Любишь пингвинят? Будет объяснять через пингвинят. Прекрасный ресурс для обучения.
Я очень верю в систему обучения через ИИ, у которого будет закрытый фреймворк. Для обучения и использования в школах надо делать обученные ИИшки, скармливать им всю методику, все учебники, которые прошли редактуру и фактчекинг. Это было бы очень круто.
Хочу ли я снова открыть школу? Поляки говорят: «Не моя война» (улыбается). Я очень верю в оффлайн формат. И я не верю в онлайн для детей. Есть хорошие опыты, есть единичные — классные. Но не для всех. Ребёнку нужны человеки, по-другому — никак. Поэтому я бы
точно открывала бы оффлайновую школу. Я бы точно делала школу с многовариантностью программы.
Это сложно логистически, это дорого, да. Почему государство стараются всё унифицировать? Потому что любая сложная логистика — это дорого. Я бы точно бы думала о том, как аутсорсить какую-то часть предметов туда, где об этом знают лучше. Филармония про музыку знает лучше, музей — про искусство. про это точно знает лучше.
А еще у школ должны быть образовательные ступени. И малышам, на самом деле, всё равно, какая школа, им важно, кто будет их хороводоведом.
Моя мама, которая 50 лет работала в школе, она называла таких учительниц мать слониха: которая немножко ушами прикрывает всех своих детей, немножко их догревает, с ними занимается. В начальной школе не знаниевая компонента важна. Важна эмпатичная компонента, важно умение быть с людьми. Это базовое знакомство с миром. А ранние знания, уже давно доказано, ни о чём.
А потом для подростка уже очень важен выбор. Выбор и рефлексия. Так что я бы учила умению выбирать и рефлексировать.
